Poetry

Contents

Человек человеку - не остров, а в небе дрейфующий змей,
Прикоснись на мгновение, ветер поймай, но задерживать рядом его ты не смей.
Пусть останется он для тебя предначертанно вечным никем,
Не ищи остановок, задержек, тропинок, мементо и тем.

Змей воздушный воздушному змею - лишь ветер и эхо зеркал.
Для меча подходящий булыжник найдёт только тот, кто его никогда не искал.
Ахиллесову пятку пронзит та стрела, что летела не в цель.
И я верю, что айсберги зло, но Титаник уж точно не сядет на мель.

Что ты вспомнишь в тот год, когда тень моя вечная вспыхнет и всё?
На ладони вселенная вся, но до финиша что донесём?
Но когда меня кто-нибудь спросит, а кто ты такая была.
Кто-то где-то ответит: “Один свеченосец, сгоревший дотла”.

Translating Yeats, but not really.

Будь у меня небесные шелка,
 Сверкающие серебром и златом -
Я постелил бы шёлк перед тобой.
Но что мне дать тебе,
 Когда шелками небогат я.
Я постелил мечты свои перед тобой.
Прошу, ступай чуть-чуть полегче там.
Ведь ты ступаешь по моим мечтам.

На душе как в комнате -
 Нет места для вещей,
  Но чисто.
Твой жёлто-синий флаг
 Как в небе змей,
  Съедающий Георгия-фашиста.
Мне нечего кричать.
 Я не несу
  Ни лозунга, ни пистолета.
Я бы хотел с дивана смотреть,
 Как растут мои кошки,
  А не вот это.
Земля подсолнухов
 И сильных людей
  Будет свободна.
А этот бункерный опереточный злодей
 В статье “Люди, предавшие Россию”
  Станет вводной.

Моя свобода начинается там,
 где заканчивается твоя.
Мир держится
 на скрепляющих линию невидимого фронта боях;
Хаос ползет отовсюду, как пыль
 на корешки моих книг.
Плачу миллион за толково сработанную
 улыбку-парик.
Жара как перед началом
 конца света.
Меня зовут сниматься в рекламе самоубийства
 каждое лето.
Мир держится на затянувшейся
 борьбе добра и зла в сумо,
Но ещё немного, и слоны спрыгнут с черепахи,
 хоть я и держал поводок, как мог.
Не храни фотографии, не береги вещи,
 забывай имена, даты и лица.
Там, куда мы идём,
 ничего из этого не пригодится.

Продай мне этот мир, и все его заботы —
 продай.
Когда в этом аду так симметрично расположены котлы —
 зачем мне рай?
Быть может, это время ударить по щеке —
 меня или кого-нибудь ещё — какая разница теперь?..
На нарисованной стене
 я нарисую дверь.
Нам не понять друг друга —
 ни с полуслова, ни в тишине.
И с каждым оборотом космического шара
 наша грусть становится смешней.
Мы убегаем друг за другом в бесконечность лабиринта
 памятниками попыток отвернуться друг от друга
  и раствориться в кислоте обиды на несовершенность
   наших человеческих ролей.
На этой остывающей дороге в твоей памяти когда-нибудь взойдут цветы.
Пускай ты не украсишь ими дом.
Но я прошу тебя:
 хотя бы их полей.

А моё царство — проигравшим;
Кто жребий кинул, но не в масть.
Кто падал — но с высокой башни,
Откуда страшно не упасть.

Памяти Криса Арсено

Сонный город тих и светел
Но над кровлей - алый звон
Стынет пламя в горьком цвете
Дым клубится в небосклон.

Дом больных, увечных, слабых
И пушистых - запылал.
Страх рассыпался как сахар.
Тот, кто заперт - тот пропал.

Где глаза сверкают кошьи,
Тлеет жизни тонко нить.
Бормотал: “Я вас не брошу”,
Шёл, чтоб клетки отворить.

В час последний дом пылает,
Бесконечность на краю.
Кот глаза не закрывает,
Трётся кот о тень твою.

“Чёрч, ты где? Не бойся, милый.
Я вернулся за тобой”.
Кот сквозь пламя, что есть силы
Следом, как пчелиный рой.

Выноси же, выноси же!
Выноси и выходи!..
Но пожар к тебе всё ближе.
Чёрч укрылся на груди.

Ты шагнул в огонь, как в реку,
Отдавая жизнь волне.
Торг котов на человека,
Запечатался в огне…

Тихий шорох за дверями,
Тень мелькнёт среди теней.
Ты - вернувшийся за нами.
Смерть сильна. Но ты сильней.

Кто мы без Ван Гога и зачем?..
Ты забываешь глубоко вдохнуть. Спешишь. Не замечаешь мелочей…
Смотри, вечерний грузовик везёт цветы —
 кого-то где-то ждут.
Друг друга обнимая, мы накладываем
 на сочащееся кровью жгут.
Так нарисуй себя рисующим себя рисующим —
 замкни же цепь,
  пусть время позавидует пространству;
И дом — всего лишь точка отсчёта,
 чтоб ты сумел понять, когда начало и когда конец
  у твоих странствий.
И наши слёзы —
 наши настоящие глаза.
Ты улыбаешься.
И нечего сказать.
И наши жизни превращаются в тела.
Тела,
 тепло растратив,
  становятся ничем.
Скажи мне:
 кто мы без Ван Гога?
  И зачем?

Напой мне колыбельную,
 дитя весны, шампанского и песен,
Последняя черта из теоремы,
 чей вывод неизбежен, как кинжал: мир тесен.
Где лошадь? Где Тулон?
 Тугим жгутом затянуты границы.
Но поступь времени не в силах
 заставить нас посторониться.

Пить
 пузыри, друг друга и пространство,
Заесть
 сухим расчётом пряжи дней,
Нас посвящает небо, как тех львов, тогда,
 арена посвящала в христианство.
И я бегу. Быть может, от неё, а может,
 к ней.
И не проснуться, и едва ли —
 ночевать.
Быть может, на коленях.
 Или к залу.
Но занавес взлетел,
 и время начинать —
Кто разберёт теперь, с конца —
 или с начала.

Мои цветы умеют выживать;
Я научил их.
И они, попав под артобстрел, не охнут.
Приучены к штурвалу вертолёта и умеют раны зашивать,
А ты, наивная,
 считала, что они засохнут.
На самом деле самурай способен обойтись
 без навыков владения мечом,
Но он обязан быть
 готовым к смерти.
И я готов. Усталый череп мой
 от уха и до уха рассечён,
А если вы не верите —
 проверьте.
Я не могу утратить то, что выбросил, рыдая,
Я не могу расстаться с теми, кто не здесь.
Я никогда не интересовался адресом ворот от рая,
Но знал всегда тропинку, где пролезть.

Никто не в силах сделать твою ношу легче;
Уж так заведено, что птица крупная не будет певчей.
Ронять и падать — участь веса.
Ты тот дракон, в чьё логово герои ходят отбивать принцессу.
Их ожидает «долго, счастливо» и перелистывание
 последней в очерёдности страницы,
А твой крошится бастион, и содержание финала
 не слишком отклоняется от общепринятых традиций.

Прости им, ибо они ведают прекрасно, что творят. Не то что ты.
Но мир в твоих глазах зальётся красным и золотым.
Победа с самого начала не входила в планы —
Берите её те, кому навеки оставаться безымянным.
Уж так заведено, что только лишь сгоревшие по своим правилам
 на веки вечные
  останутся живыми.
И каждый, кто посмотрит на огонь отныне,
 вспомнит
  твоё имя.

Когда я был маленьким, я смотрел на сломанные качели
 и представлял себе виноватых в их ранней кончине.
Когда я подрос, мне было интересно,
 кто и когда их починит.
И только сейчас понятно, что никто,
 если не я.
С годами всё меньше спасает виски,
 и всё больше греет коньяк.
Люди смеются, когда я
 сажусь на качели.
Это и есть то,
 чего мы всегда хотели.
Спасти мир. От всего.
До конца.
Потому что он тоже маленький мальчик,
 всё ещё ждущий отца.
Настало наше время
 давать взаймы.
Нет, не страшно, что мы теперь взрослые.
Страшно, что взрослые — это мы.